Рубрика: Живой факт

Гитлер с Богом воевал, а знать Его — он не знал, на кого он напал и кому он делал горе. Я все время просил Природу, чтобы она помогла нашему русскому солдату от этого натиска избавиться. Наши русские бегут, а у Паршека мысль: только Он один этому поможет.

Я пробрался встретиться с каким-либо высоким начальником. Немцы штаб бечевой окружили, не давали ходить русским. Я туда, к этой бечевке, а там немец стоит, говорит мне: «Ком пан!» — повел Меня в штаб к Паулюсу. Я ему, как немецкому генералу, про свое сделанное, про закалку-тренировку красиво изложил. Он улыбнулся: «Гут пан!».

Я вижу его ко мне такую радость, прошу, чтобы он мне документ своим шрифтом написал и гербовой печатью приложил – так он и сделал. Я им как атомою владел в ихнем режиме. Когда я эти данные получил, то тут же оказался над германской армией победитель. Везде и всюду я не боялся между солдатами немецкими выступать. Я говорил им, что они оставались в проигрыше, был уверен в сталинской победе. Так оно Природою и делалось. Я действовал через переводчика: мне хотелось их опутать. Моя история такая: прогнать их со своей земли. Взялся воевать, а сам у этого Человека спрашивает: «Кто победит?».

Немцы отправили меня в Днепропетровск, в гестапо. В политотделе меня испытывали врачи русского типа: закапывали в снег на пятнадцать минут, я прекрасно себя чувствовал.

Патруль с винтовкой в руках Паршека прибрал к рукам — он очутился в мотоцикле. Меня под 22 ноября 1942 года они по городу Днепропетровску на мотоцикле по улицам возили. А мороз был жуткий. Я всю ночь напролет терпел и рылся у Гитлера в голове, чтобы ему как таковому удачи не было. Я терпел от холода, а сам просил Природу ради только такого дела, чтобы немцев окружить под Сталинградом, а под Москвой их разбили — так и получилось. Если бы не Природа и не природные условия, мы с вами остались бы в ногах у Гитлера. А природой Паршек тогда уже владел, это было Нового Человека дело. Природа послушалась, она помогла русскому солдату эту силу заиметь.

Я двадцать семь суток провел в гестапо — делал то, что надо для фронта. Природа откликнулась на мою такую просьбу: она окружила немцев под Сталинградом, а под Москвой их разбили. Это ради меня Природа помогла. Успеха Гитлер больше не имел — враг остановился.

Я решил поехать на VIII чрезвычайный съезд Советов: хочу для новой Конституции сказать о том, что надо учиться быть на белом свете хозяином, а мы сейчас слуги. Разве это не польза будет для жизни, если люди научатся и не будут так болеть?

23 ноября 1936 года в Москве встретили Меня со своими богатствами: одели валенки. А Я ехал босиком в суровый климат нашего севера не к матери с отцом, а в народ, в Природу — там, где сейчас закон создается. Но Я не боюсь этого, Меня вела дорога к Сталинской Конституции.

Сталин вредил всему, что нужно будет людям заиметь. Моё же было надо каждому человеку — это здоровье — с ним я ехал на этот Съезд. Моя политика была в помощи обиженному. Мне было легко говорить за свою справедливость. Я мыслил все перевернуть, чтобы этого зла и неприятностей больше не творилось.

Я не зря приехал в Москву в своем жизнерадостном костюме, как меня зародила Природа – она мне всю силу свою передала, чтобы между нами, живущими на белом свете людьми, не было больше стихии.

Иду на вокзал себя показать многим людям. А милиционер с милиционершею тут как тут, им хотелось узнать, откуда я. Я показал на небо, говорю: «Только-только спустился». А они отвечают: «Мы как раз таких подбираем». Приводят в дежурную, я им говорю: «Я — любитель Съезда». Дежурный слова не сказал — отпустил меня. Они узнали о Моём приезде.

Я по Москве по снегу, как по ковру, без всякой задержки к цели своей проскочил, только спрашивал дорогу у граждан, как попасть на Красную площадь в Дом Советов. Я слышу от таких высоких и холодных домов страшное известие: в них люди одно время живут, веселятся, а потом их в гробах выносят.

Нашел Дом Советов, захожу, а ко мне в сером пальто человек подходит, спрашивает у Меня, кто я таков? Я отвечаю: «Любитель съезда». А раз любитель – вон «эмочка» ждет. Мы с ним едем на Лубянку к Ежову в ОГПУ – в эту очень страшную систему, где Меня изучали. Кому я помешал? Что нарушил? Все это не укладывалось в голове. Ведь я хотел практическое, найденное на себе, будущему поколению передать. Мой поступок не был хулиганский, он был сознательно подготовлен со многими добрыми намерениями.

Я с Ежовым говорить не стал, пока не приехал психиатр на «скорой» помощи. Я понимал, что мне могут помочь только врачи, ведь у меня не было никаких документов. Заговорил с ними, а Ежов спрашивает: «Почему же ты с нами не говорил?» — «Вам нужно мое имя, отчество и фамилия, а я это все не признаю. Я — Учитель народа, ему надо место и условие создать, чтобы остаться в Природе без всякой потребности». Я для того приехал в Москву, чтобы врачи Матросской тишины знали за Мой приход на землю.

А москвичи вслед за Мною бежали и кричали «Христос». Я им сказал: «А что если Я буду перед вами Христос? Тогда Я вас за все ваше сделанное нехорошее осужу». Они молчат, значит, согласны.

Пробираясь по колючкам, Я набрел на овечье стадо с пастухом. Овцы, увидев меня, окружили своего хозяина и стоят, а пастух был слепой, по ощупи своих ног стадо пас. Я говорю: «Здесь есть и человек». Он повернулся ко мне лицом и отвечает: «Да, без хозяина и товар плачет». Я в свою очередь говорю ему: «А хозяин Природы тебе подходит?» Он отвечает: «Если вы хозяин Природы, то помогите моему зрению, чтобы так я смотрел, как до этого».

Я пролез к нему через овечье стадо, спрашиваю: «Что ты за человек?» Он обижено был раскулачен в человеческой жизни. Я взял его за руки и устными словами открыл его глаза – он видит. Как он был рад,что Я над ним это проделал. От радости он мне свой кусок зачерствелого хлеба дал. Я взял его как торт хорошего качества, я эти дары заработал. Больше всего просьбою просил, умолял, заставлял, чтобы он тянул в себя воздух до отказа. Я был над ним Учитель, учил хорошему намерению: забудь навсегда ненависть.

Впереди железная дорога. Я забрался на паровоз. Он, как мастер поездов дальнего следования, тоже оказался там. Встретились. Я эту марлевую повязку сразу увидел, у него спросил: «Что это за штука у тебя?» Он Мне прямо сказал: «Рак». Я спрашиваю: «Что ты делаешь с ним?» Отвечает: «Ходил к врачам, а они этой болезни не могут помочь». – «А раз они безсильные это сделать, то тогда ты поезжай и убедись: точно ли это рак? Пусть подтвердят тебе. А когда ты точно про это дело узнаешь – приезжай: Я живу в Красном Сулине, Первокузнечная 12. Меня многие посещают и не с такими заболеваниями. А твой рак не будет раком у тебя».

Наш Алексей Сыроватко сейчас работает осмотрщиком на станции Гуково без этого рака. Я ему помог. Он поехал в Дебальцево в районную больницу, ему дали направление в Харьков. Он туда приехал на обследование – никакого рака не обнаружили. Так он и остался: взялся за учение Иванова – Его зовут за это все Богом, Его просят.

Я шел по бездорожью и напал на такое бурьянистое место, где стояла столбом колючка. Она зеленая, как лук, и острей иглы – участок длиной каких-то тысячу метров. Можно было его обойти, но какой же я истец, если мне эта колючка послужит врагом? Для меня этого не бывает, есть только золотые ценности для моего тела. Пошел в природу – значит, верь ей, она тебя сохранит.

Природа мне показывает нехорошее. А я вижу своими глазами очень далеко и ясно: после такого перехода будет лучше. Я шел, как по миллиону игл, они меня пронзали, а я терпел; только знал поговорку русского мужика: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж». Я дорогу понял, поверил ей как одному здоровью, она иголками режет, кровь ручьем идет. Я крепко-прекрепко терпел и силы напряг, чтобы этот промежуток тысячный пройти. Хоть и трудно, но протерпелось.

Что после этого нужно было делать по медицинскому искусству? Требуется спирт, чтобы омыть эту правду, и марлей обвязать для того, чтобы кровь не прогрессировала. А в природе этого нет.

Впереди балка Юта, ниже хутора Пушкино, я спустился в нее. Вижу – свиньи здесь берлоги сделали, вода в них под солнышком нагрелась. Я туда забрался, как в санаторий грязевых условий, не успел опомниться, как Моя беда куда делась – все перестало щипать. Я стал бодр и силен свое намеченное дальше совершать.

Я увидел: далеко стоит очередь женщин за водой у колонки, и все стараются от жары скрыться. Мне в то время не хотелось пить, и я не кушал ничего, да, собственно, и не требовалось какого-либо питания, только пожелалось побеспокоить этих женщин своим поступком и своею мыслью. Говорю сам себе: если только эти женщины мне дадут воды, то я возвращаюсь назад — идти некуда было; а если не дадут напиться, то я продолжаю свое намеченное. Обращаюсь к одной женщине, которая два ведра воды набрала и несла на коромыслах, вежливость небывалую представил. Она никогда и ни от кого таких слов не слышала: «Вы меня извините, пожалуйста, мама». Она на меня глянула и приостановилась, а я тут же ей ласково говорю: «Дайте мне, пожалуйста, напиться воды». Она, по моему выводу, мной побрезговала. Мои чувства простили ей за этот поступок.

Я тогда ходил как все люди, обувшись. А история моя мне уже давно говорила о том, что разуваться-то и зимой надо, но не набиралось еще к такой закалке смелости. И вот ко мне обращается человек, у него мать болеет, болеет серьёзно, 17 лет не ходит ногами. Я иду и говорю, если мне Природа даст силы, и я эту женщину подыму, то тогда пойду зимою разувшись по снегу.

И вот я пришел, принял ее, костыли забросил на горище, а сам ушел. Когда слышу, а мне говорят: «Женщина та ходит ногами». У меня волос дыбом встал! Теперь же надо разувшись идти по снегу, это будет моя сила в этом рождена.

Захожу за поселение, там разуваюсь, и впервые иду по снегу чистыми ногами. Десять километров, холодно, но я сознательно терплю. Пришел в село, а с меня начали смеяться. Я думаю, чего же вы смеетесь, мне ж холодно! Что-то здесь не так… Ведь все то, что человек на себя надел, это чужое и совсем мертвое. А раз мертвое – я стал постепенно раздеваться и пришел до трусов. Какая прелесть, какое здоровье – это не могу я вам описать!