Хутор Верхний Кондрючий, Луганская обл.
«Я 1910 года, рожденная в Шарапкино. Была девчонкой бойкой в селе. Доверие имела от своих хуторян. Подросла, и у меня была большая тяга к лошадям, ездила здорово на лошадях. И есаул конного завода Провальский пригласил меня на скачки 1 мая 1929 года, где я участвовала. Пошли по заезду, споткнулся мой конь Кобчик, и я упала. Получила сотрясение мозга. Говорят, прошел четвертый день, когда я очнулась.
Ну, а с 1936 года пошли припадки эпилепсии – то раз в год, то два в год, а потом чаще. В сороковых годах припадки усилились: то через день, то через неделю. К этому по медицинским заключениям прибавился и менингит, и тромбофлебит, и радикулит. Я пила всякие порошки – таблеток тогда не было. Куда только ни обращалась – нас у матери было семнадцать человек детей – и она меня всегда упрекала: «Шестнадцать мне не принесли горя, как одна единственная ты, такая бедовая». – «Мама, да что же мне теперь делать? Ну, убей меня».
Чем дальше, все больше припадков. Где скажут, какой врач, где – какая бабка, меня все мать туда возила, не считалась ни с чем.
Сад большой у нас, хозяйство тоже есть. Однажды поехала я на базар, только через ворота, а тут меня и «накрыло», все покатилось, все разошлось, и начало меня «бить». Люди подбежали, помогли, чтобы я не расшиблась. Одна женщина подходит и говорит нашей родне: «Никто не поможет. Только один-единственный её спасет. Есть человек в Сулине, ходит лето и зиму в трусах – к нему обратитесь».
Но я уже о нем знала, что он где-то есть на земле. Мы – в Сулин, а его уже нет: забрали на исследование. Он был: год в Москве, год в Ленинграде, год в Чистополе, год в Казани. С тех пор я не принимала никакой микстуры и никаких порошков.
Год проходит, связалась я с его женой Ульяной Федоровной, со снохою Валей и с сыном Яковом. Просила: как приедет, чтоб мне сообщили. Он пришел в 1954 году 7 января, освободился из Казанской психбольницы. Мне тут же дали телеграмму, и мы поехали, еще пять человек наших с хутора, кроме меня.
8 января я была у него. Холодина такая! У меня температура была за сорок – эпилепсия температуру не давала, а менингит давал. Приехали, поздоровались. Он всех их знает, а меня спрашивает:
– Ты кто? А чего ты?
– Да вот, у меня припадки, у меня менингит.
– Разувайся. Давай я тебе ножки помою.
А я больше двадцати лет в таком положении находилась: боже сохрани, чтоб встать босою на холодный пол. На ногах – специальные бурки, сама нагибаться не могу, только приседать. Руки не держат ничего, хотя я и делаю, стараюсь. Детей своих не народила – чужих набрала, воспитываю. А здоровья у меня никакого нету. Но тут я не растерялась, разулась. Он мне ноги помыл холодной водой – тогда он мыл только одни ноги. Вывел меня на улицу, там у них столик летний стоял, обвел меня вокруг столика по снегу.
Приходим в дом. Он на меня смотрит и говорит:
– Как тебя зовут?
– Валентина.
– Ну и как?
– Ничего.
– А ну, нагнись.
Я нагнулась. А до этого не могла нагнуться – и ему ведь сказала, что могла только присесть, чтобы что-то взять. И мне стыдно стало, я и сейчас помню, как стыдно.
– Ой, Учитель, да я, наверное, придуривалась.
– Да нет, не придуривалась. Идем со мной.
Положил меня на кровать, сделал «прием», как всех принимал, кто к нему обращался, вывел на улицу, обвел вокруг стола по снегу и там же мне сказал:
– Утром, вечером мыть ноги холодной водой по колено, не плевать, не харкать – все как продукт принимать. Подать бедному милостыню, не пожалея, сколько сможешь. Не пить, не курить. И приедешь в свой хутор, не иди домой, а в каждый дом зайди, поклонись, попроси прощения у своих хуторян. Обойдешь весь хутор – тогда имеешь право пойти в дом.
– Учитель, я как будто бы жила так, что я никому не обязана ничем.
– Я тебе сказал.
И больше разговаривать не стал, ушел. Приехали мы к себе на хутор. Люди пошли по домам, а мне-то надо идти в каждый дом. Приду, поклонюся, попрошу прощения. Люди на меня смотрят – знают же меня хорошо. Мужа моего встретили и говорят: «У Леонтьевны были только припадки, а теперь она уже и свихнулась, сошла с ума. Ходит по хатам, кла-няется, просит прощения».
Я кончила ходить уже к полуночи. Он, невзирая на то, что был строг, ни слова не сказал. А спокойно меня принял, пригласил: «Давай кушать». Я утром встала, как обычно. Не с чаем мужа провожала, а как следует – и горячий завтрак, и обед с собой уложила.
Помню, солнце всходило. Слышу: собаки на улице лают. А у нас на хуторе была непроезжая зимой дорога. Мы с осени заготавливали все. Только кто идет, вставляет палочки, чтоб не заблудиться. На работу – только по палочкам. Я думаю: «Господи, да кто же это пришел в хутор в такую раннюю пору, да еще зимою, непроезжею дорогой? У нас никогда никого не бывает».
Глянула – мужчина, зеленый плащ на нем, без головного убора, дубинка у него в руках. Я подхожу и спрашиваю: «Что вам надо?» – «Да, вот, я приезжий, и мне не хватило денег на дорогу». Я побежала, схватила сколько – сама не знаю, принесла, отдала ему и пошла во двор, а сама думаю: «Куда он еще пойдет?» Глянула – а его нет.
И в голову мне влезло: «Учитель! Но как он пришел?» Поезда с Лихой так рано еще не ходили, был один-единственный. Ведь мы сами на нем уехали и приехали, а Учитель остался, с нами не поехал. «Да откуда же он взялся?» Я молчу, никому ни слова не говорю».
Шли времена и забывали обо Мне люди, и некому было открыть им глаза. Слеп человек, когда его душа закрыта к Богу. Отмерил Я им большие меры жизни, но все мысли и помышления сердца их были злом во всякое время. Воззрел Я на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле. И тогда Я решил, что не заслуживают они жизни.
Я был всегда, и все вокруг тебя творение Мое. И Адам – душа живая. Создал Я человека по образу Моему, чтобы обитать в нем. И был он Мне, как ребенок. Поместил Я Адама в сад Мой, чтобы не знал он невзгод и, чтобы радовалось сердце его. Но мало ему было радости души и захотелось ему радости плоти. Приняв образ Мой, не наполнился он подобием Моим в райских кущах, и послал Я его в мир, чтобы в поте лица своего добывал он хлеб свой и вспоминал о милости Моей: жизни вечной, которую он отверг.